Она писала ему письма каждый вечер и складывала в жестяную коробку из-под чая. Ни одно не было отправлено.
В письмах она позволяла себе то, чего не позволяла вслух: называть вещи именами, признаваться, ждать.
Коробку нашли случайно, много лет спустя, когда разбирали старый комод. Почерк выцвел, но слова — нет.
Тот, кому они были адресованы, так и не узнал. Или узнал слишком поздно — что, в сущности, одно и то же.